41 мин чтения

Диалектика биологического и социального в генезисе серийного садизма: разбор дела Чикатило

Диалектико-материалистический анализ причин формирования личности и преступлений А. Р. Чикатило: критика ломброзианского биодетерминизма, роль патриархально-мещанской микросреды, отчуждения и распада позднего СССР.

Структурная карта аналитического исследования#

  1. Блок 1: Диалектика биологического субстрата и органической патологии: критика антропологического редукционизма и психиатрического мифотворчества
  2. Блок 2: Конкретно-историческая микросреда раннего онтогенеза: материальные лишения, патриархально-бытовое насилие и генезис отчуждения
  3. Блок 3: Социально-психологическая мимикрия, отчуждение в макросреде и качественный скачок к серийному некросадизму в условиях кризиса позднего СССР
  4. Блок 4: Институционально-правовые противоречия, реставрация буржуазных отношений и деградация аппаратов социального контроля (1978–1990 гг.)
  5. Блок 5: Обобщающий партийный диалектический синтез и практические выводы

Блок 1Диалектика биологического субстрата и органической патологии: критика антропологического редукционизма и психиатрического мифотворчества#

Эмпирическая верификация клинического анамнеза и судебной экспертизы Андрея Чикатило#

Научное исследование генезиса серийного сексуально-садистского насилия требует прежде всего преодоления обывательской мифологии, буржуазного биокриминологического фатализма и антикоммунистических спекуляций, превративших фигуру Андрея Романовича Чикатило в идеологический фетиш. Любой диалектико-материалистический анализ обязан начинаться со строгой эмпирической верификации материально-клинических и юридических фактов. Обращение к первичным судебным документам — приговору Ростовского областного суда от 14–15 октября 1992 года и кассационному Определению Судебной коллегии по уголовным делам Верховного Суда Российской Федерации от 30 июня 1993 года по делу Андрея Романовича Чикатило (родившегося 16 октября 1936 года в селе Яблочное Ахтырского района Сумской области) — позволяет установить точную фактическую картину его психофизиологического статуса [1]. В ходе предварительного следствия с 20 августа по 18 октября 1991 года обвиняемый проходил комплексную стационарную судебно-психиатрическую экспертизу во Всесоюзном научно-исследовательском институте общей и судебной психиатрии имени В. П. Сербского. Экспертная комиссия зафиксировала в медицинском анамнезе исследуемого врожденные резидуально-органические признаки поражения центральной нервной системы: последствия перенесенной внутриутробной и перинатальной патологии в форме слабовыраженной гидроцефалии, повышенного внутричерепного давления, упорного ночного энуреза, сохранявшегося до двенадцатилетнего возраста, а также врожденной neuro-эндокринной и сосудистой недостаточности, обусловившей раннюю эректильную дисфункцию и гипогонадизм [2].

При этом проверка судебных актов полностью опровергает распространенную в бульварной публицистике и в ряде ревизионистских психиатрических публикаций версию о том, что Чикатило якобы страдал эндогенным психозом (шизофренией) или действовал в состоянии сумеречного помрачения сознания, исключающего вменяемость. Как прямо подтверждено кассационным Определением Верховного Суда РФ от 30 июня 1993 года, эксперты Института имени В. П. Сербского на основании длительного стационарного наблюдения и инструментальных обследований вынесли однозначное научное заключение о полной вменяемости подсудимого [1]. В тексте судебного определения зафиксирован следующий верифицированный правовой и медицинский вердикт:

«В ходе предварительного следствия Чикатило произведена стационарная судебно-психиатрическая экспертиза ведущими специалистами Института им. Сербского. Экспертами изучены материалы дела, ими длительное время осужденный наблюдался в условиях стационара. Вывод экспертов о том, что Чикатило не страдает каким-либо психическим заболеванием и сохранил способность отдавать себе отчет в своих действиях и руководить ими, мотивирован и научно обоснован» [1].

Эксплицитная фиксация этого документального факта разрушает фундамент биологизаторских концепций, пытающихся вывести пятьдесят два доказанных судом умышленных убийства (при пятидесяти трех инкриминировавшихся в первоначальном приговоре до исключения одного эпизода Верховным Судом) непосредственно из морфологии мозговых желудочков или эндокринного дефицита. Наличие психопатии мозаичного (шизоидно-эпилептоидно-истероидного) круга на резидуально-органической почве и садистской парафилии не лишало индивида ни интеллектуально-мнестических функций, ни способности к изощренному целеполаганию, конспирации и социальному контролю над своим поведением в присутствии третьих лиц [2].

Критика буржуазного биокриминологического редукционизма и идеалистического психоанализа#

В буржуазной и постсоветской криминологической литературе, равно как и в массовой медиапродукции (от книги Михаила Кривича и Ольгерта Ольгина «Товарищ убийца» до американского телефильма «Гражданин Икс» 1995 года), при объяснении феномена Чикатило господствуют два ложных в своей методологической основе направления: вульгарный биологический детерминизм в духе неоломброзианства и субъективно-идеалистический фрейдизм. Первое направление, абсолютизируя врожденную гидроцефалию и органическую церебральную недостаточность Чикатило, фактически реанимирует позитивистскую доктрину Чезаре Ломброзо о «врожденном преступнике», сводя сложнейшую социально-психологическую деградацию личности к механическому следствию анатомического дефекта коры и подкорковых структур головного мозга. Второе направление, представленное в том числе в ряде работ позднего периода Юрия Михайловича Антоняна и Андрея Анатольевича Ткаченко, эклектично соединяет клиническую психиатрию с юнгианскими архетипами и психоаналитическими спекуляциями о «некрофильской ориентации» и изначальных бессознательных влечениях к смерти [2]. Оба подхода выполняют единую классово-идеологическую функцию: они изымают личность преступника из конкретно-исторической ткани общественных отношений, подменяя материалистический анализ социальных противоречий либо фатализмом поврежденной хромосомы и травмированного гипоталамуса, либо мистикой вечного иррационального «инстинкта разрушения».

Диалектический материализм бескомпромиссно отвергает как биологизаторский редукционизм, отождествляющий органическую патологию с социальной сущностью человека, так и идеалистический отрыв психики от ее материального субстрата. Опираясь на фундаментальный методологический принцип, сформулированный Карлом Марксом в «Тезисах о Фейербахе» (1845), марксистско-ленинская наука рассматривает личность не как замкнутую антропологическую монаду, в которой заранее закодированы социальные действия, а как продукт и субъект исторически определенных общественных связей [3]. В шестом тезисе о Фейербахе Маркс дает чеканное определение, служащее ключом к деконструкции любых биокриминологических мифов:

«Но сущность человека не есть абстракт, присущий отдельному индивиду. В своей действительности она есть совокупность всех общественных отношений» [3].

Из этого фундаментального положения следует, что никакая врожденная гидроцефалия, слабость половой конституции или дисфункция диэнцефальных отделов мозга сами по себе не содержат и не могут содержать программы серийного убийства, истязания беззащитных жертв или эксплуатации их социально незащищенного положения. В мозговой ткани нет и не может быть врожденных представлений о социально-правовой уязвимости беспризорных подростков, географии лесополос вокруг пригородных железнодорожных станций или методах использования удостоверения внештатного инспектора и командировочных предписаний снабженца для усыпления бдительности жертв.

Диалектика внешнего и внутреннего в советской патопсихологии и материалистической криминологии#

Для научного уяснения того, какую именно роль сыграла врожденная резидуально-органическая недостаточность центральной нервной системы в становлении Чикатило как садиста, необходимо применить диалектико-материалистическую категорию взаимодействия внешних причин и внутренних условий, блестяще разработанную в советской психологической и криминологической школе Сергеем Леонидовичем Рубинштейном, Алексеем Николаевичем Леонтьевым, Блюмой Вульфовной Зейгарник и Владимиром Николаевичем Кудрявцевым. В своем фундаментальном философско-психологическом труде «Бытие и сознание» (1957) С. Л. Рубинштейн вскрыл диалектический механизм детерминации человеческого поведения, преодолевающий как механистический бихевиоризм, так и эндогенный биологизм:

«Внешние причины действуют через внутренние условия, которые сами формируются в результате внешних воздействий» [4].

Развивая это положение применительно к патологии психической деятельности, основательница советской школы патопсихологии Б. В. Зейгарник в монографии «Патопсихология» (1986) убедительно доказала, что органическое поражение мозга в раннем онтогенезе выступает не в качестве прямой причины (causa efficiens) уродливых форм социального поведения или антиобщественных мотивов, а исключительно в качестве патобиологического условия, изменяющего нейродинамическую пластичность, порог фрустрационной толерантности и физиологическую базу аффективной регуляции [5]. Органический дефект мозга не порождает садистских смыслов и мотивов из самого себя; он лишь создает специфическую уязвимость нервной системы, затрудняющую нормальное усвоение социального опыта при неблагоприятных внешних воздействиях. Еще более строго эта диалектика зафиксирована в классическом труде академика В. Н. Кудрявцева «Причины правонарушений» (1976), где проведена четкая демаркационная линия между социальным генезисом преступного мотива и психофизиологическими особенностями субъекта:

«Природные, биологические свойства человека, в том числе и патологического характера, не могут породить социальных по своему содержанию мотивов поведения, хотя и способны существенно влиять на процесс их формирования и реализации» [6].

Применяя этот научный инструментарий к клиническому анамнезу Чикатило, мы вскрываем объективное диалектическое противоречие первого порядка. Перинатальная энцефалопатия, гидроцефалия и сопряженная с ними нейроэндокринная дисфункция (выражавшаяся в энурезе, астеничности, физической неловкости и позднее — в тяжелой психогенно-органической эректильной дисфункции) составляли лишь пассивную материально-биологическую предпосылку — специфическое внутреннее условие. В здоровой, гуманистически организованной педагогической и микросоциальной среде подобная резидуальная органика компенсируется за счет направленного медицинского лечения, щадящего режима и включения индивида в коллективные формы созидательной деятельности. Однако в реальной биографии Чикатило эта биологическая уязвимость натолкнулась на чудовищно деформированную, травмирующую микросоциальную среду, в результате чего соматический недуг и половая слабость перестали быть просто медицинским фактом и превратились в очаг глубочайшего социального унижения, отчуждения и компенсаторной ненависти. Каким именно образом конкретно-исторические условия разрухи, голода и жестокого патриархально-мещанского насилия в семье преломились через эту органическую почву, сформировав первичную структуру садистского отчуждения личности, предстоит детально исследовать во втором блоке нашего анализа.


Блок 2Конкретно-историческая микросреда раннего онтогенеза: материальные лишения, патриархально-бытовое насилие и генезис отчуждения#

Эмпирическая верификация биографических фактов детства А. Р. Чикатило и деконструкция мифа о брате Степане#

Вскрытая в первом блоке исследования объективная диалектика биологического субстрата и социальной среды требует перехода от общих патопсихологических предпосылок к строгому материалистическому препарированию конкретно-исторической микросреды, в которой протекал ранний онтогенез Андрея Чикатило. Буржуазная публицистика и антисоветская историография (в частности, публицистические работы Михаила Кривича и Ольгерта Ольгина, а также многочисленные западные биографические очерки) выстраивают объяснение детской травматизации Чикатило вокруг сенсационного нарратива о том, что во время голода на Украине в начале 1930-х годов его старший брат по имени Степан был похищен и съеден односельчанами, о чем мать — Анна Чикатило — якобы постоянно рассказывала маленькому Андрею [7]. Применение протокола строгой эмпирической верификации к этому центральному мифу обязывает нас четко разграничить объективно подтвержденный документальный факт и непроверенную субъективную легенду. Эксплицитная фиксация результата проверки по материалам уголовного дела и данным расследования (обобщенным в документальном исследовании заместителя начальника Главного управления уголовного розыска МВД РСФСР В. И. Огородникова и журналиста В. П. Водько, а также в клинико-криминологических материалах Ю. М. Антоняна) показывает следующее: рассказы матери о съеденном брате Степане действительно присутствовали в семейном фольклоре и были воспроизведены самим Чикатило на допросах и в ходе судебно-психиатрической экспертизы как одно из самых ранних и ужасающих воспоминаний детства [2, 8]. Однако объективная документальная проверка по книгам записей актов гражданского состояния (ЗАГС) и похозяйственным книгам села Яблочное Ахтырского района Сумской области не выявила ни одного архивного свидетельства ни о рождении, ни о смерти ребенка по имени Степан в семье Романа и Анны Чикатило [7, 8].

Деконструкция этого противоречия имеет фундаментальное методологическое значение. Буржуазные авторы некритично принимают субъективную семейную мифологему за достоверный исторический факт, чтобы механически вывести позднейшие акты каннибализма и некросадизма Чикатило непосредственно из событий голода 1932–1933 годов, совершенных еще до его рождения (16 октября 1936 года). Между тем материалистический анализ обязан опираться на строго подтвержденные реальные обстоятельства жизни семьи Чикатило в конце 1930-х и в 1940-е годы. Достоверно установлено материалами следствия и судебного разбирательства, что детство Андрея Чикатило совпало с тяжелейшими испытаниями Великой Отечественной войны, немецко-фашистской оккупацией Сумской области (с октября 1941 по август 1943 года), уходом отца Романа Чикатило на фронт, его попаданием в гитлеровский плен, а также жесточайшей послевоенной разрухой и засухой 1946–1947 годов [1, 7]. В период фашистской оккупации ребенок стал непосредственным очевидцем карательных акций оккупантов, бомбардировок, пожаров и насильственной отправки односельчан в Германию; его мать подвергалась избиениям со стороны немецких солдат и полицаев на глазах малолетнего сына. В 1943 году, в условиях военного разорения и отсутствия отца, мать родила дочь Татьяну (происхождение которой в сельской среде связывали либо с насилием со стороны оккупантов, либо с внебрачной связью), а после окончания войны, когда репатриированный из немецкого плена и прошедший фильтрационную проверку в Коми АССР Роман Чикатило вернулся в семью в 1949 году, внутрисемейная обстановка приобрела характер хронического бытового террора [7].

Патриархально-мещанская деспотия в микросреде и формирование патологической защитно-компенсаторной позиции#

Для того чтобы понять, почему миллионы советских детей, прошедших через ужасы фашистской оккупации, бомбежек и послевоенного голода 1946–1947 годов, выросли полноценными, нравственно здоровыми строителями социалистического общества, а Андрей Чикатило встал на путь чудовищного античеловеческого вырождения, необходимо исследовать специфическое преломление макросоциальных трудностей через конкретную семейно-бытовую микросреду. Советская криминологическая наука в лице Юрия Михайловича Антоняна, Владимира Николаевича Кудрявцева и Игоря Ильича Карпеца убедительно доказала, что решающим звеном в первичном нравственно-психологическом формировании личности выступает именно семейная и ближайшая бытовая среда, которая либо амортизирует внешние лишения через солидарность и гуманистическую поддержку, либо многократно усиливает их разрушительное воздействие [6, 9]. В монографии «Социальная среда и формирование личности преступника» (1975) Ю. М. Антонян сформулировал строгое теоретическое положение о механизме негативной социализации в дефектной первичной группе:

«Неблагоприятная микросреда не просто передает индивиду антиобщественные взгляды и навыки, но и, травмируя его психику в наиболее уязвимом детском возрасте, формирует устойчивое состояние отчуждения от коллектива, эмоциональную холодность и враждебную установку по отношению к окружающим людям» [9].

В семье Чикатило сошлись воедино два деструктивных фактора: с одной стороны, врожденная резидуально-органическая недостаточность ребенка (проявлявшаяся в ночном недержании мочи, физической слабости, рахитичности и пугливости), а с другой — архаичная, патриархально-мещанская жестокость матери Анны Чикатило, отличавшейся взрывным, деспотичным характером. Как зафиксировано в материалах стационарной судебно-психиатрической экспертизы Института имени В. П. Сербского и следственных показаниях свидетелей-односельчан, мать не оказывала больному энурезом ребенку никакой медицинской или материнской помощи, но систематически и беспощадно избивала его за каждую мокрую постель, колола вилами, выгоняла на холод и публично стыдила [2, 7]. В сочетании с запугиванием ребенка изуверскими рассказами о якобы съеденном брате Степане («не выходи со двора, а то тебя поймают и съедят, как твоего брата») это создавало в сознании физически ослабленного мальчика картину мира как тотально враждебного, беспощадного пространства, где близость с женщиной-матерью неразрывно спаяна с физической болью, унижением и угрозой уничтожения.

Классово-социологическая природа такой внутрисемейной жестокости не имела ничего общего с социалистическими общественными отношениями; напротив, она представляла собой типичный пережиток патриархально-собственнического, мелкобуржуазного крестьянского уклада, в котором физически неполноценный, болезненный ребенок воспринимался как обуза для домашнего хозяйства, а воспитание сводилось к грубому физическому подавлению и культу страха. Когда эта внутрисемейная травля дополнилась жестоким третированием со стороны сверстников в сельской школе и ремесленном училище города Ахтырки, где физически слабый, страдавший энурезом, близорукостью и заиканием при волнении подросток стал постоянным объектом насмешек и избиений, произошло диалектическое замыкание его внутреннего мира. Внешнее физическое и моральное подавление наложилось на органическую слабость нервной системы и заторможенность полового созревания, породив глубочайшее внутреннее противоречие между гипертрофированным стремлением к самоутверждению и полной неспособностью реализовать его в нормальных товарищеских и межполовых отношениях.

Диалектика отчуждения и превращение половой дисфункции в садистский аффективно-смысловой комплекс#

Опираясь на разработанную Алексеем Николаевичем Леонтьевым в труде «Деятельность. Сознание. Личность» (1975) марксистскую теорию деятельности, мы можем точно реконструировать внутренний психологический механизм того, как в подростковом и юношеском возрасте у Чикатило сформировался сдвиг мотива на цель и возникла садистская фиксация [10]. Леонтьев показал, что структура личности определяется иерархией ее ведущих мотивов, которые формируются исключительно в процессе реальной предметной деятельности и общения индивида с другими людьми:

«Реальным базисом личности человека является совокупность его общественных по своей природе отношений к миру, но отношений, которые реализуются, а они реализуются его деятельностью, точнее, совокупностью его многообразных деятельностей» [10].

Лишенный нормального эмоционального контакта в семье и отвергнутый подростковым коллективом, Андрей Чикатило избрал путь гиперкомпенсации через формально-показную исполнительность: он сидел над учебниками, избегал уличных компаний, стремился занять положение в школьном активе, демонстрируя внешнюю благонадежность при полном внутреннем отчуждении от товарищей [7]. Однако в период пубертата (в начале 1950-х годов) это скрытое отчуждение обострилось до предела вследствие тяжелого психосексуального краха. Эмпирически верифицировано материалами уголовного дела и показаниями свидетелей, что уже в возрасте 17–18 лет (в 1953–1955 годах, во время окончания школы в селе Яблочное и учебы в Ахтырском техническом училище связи) первые попытки Чикатило сблизиться с девушками обернулись полной физиологической неудачей из-за врожденной нейроэндокринной слабости и парализующего невротического страха перед женщиной [2, 7]. В частности, в материалах следствия зафиксирован эпизод 1955 года, когда восемнадцатилетний Чикатило повалил на землю младшую подругу своей сестры Татьяны и пытался совершить с ней насильственные действия, но из-за отсутствия эрекции испытал эякуляцию лишь в момент борьбы, испуга и физического сопротивления жертвы [7].

Именно здесь, на стыке органической эректильной дисфункции, патриархально-бытового унижения со стороны матери и панического страха перед насмешкой ровесниц, произошло формирование первичной условно-рефлекторной и одновременно смысловой связки между подавлением чужой воли, страданием беззащитной жертвы и суррогатным сексуальным разряжением. Как подчеркивали советские судебные психиатры и криминологи (в том числе в исследованиях ВНИИ общей и судебной психиатрии им. В. П. Сербского по проблемам сексуальных перверсий), садистское влечение у психопатических личностей с половой слабостью выступает не как проявление «избыточной биологической агрессии», а как извращенная форма психологической компенсации собственного бессилия и социального отчуждения [2]. Будучи неспособным к субъект-субъектным, равноправным человеческим отношениям, в которых мужчина и женщина выступают друг для друга как свободные личности, Чикатило мог ощутить себя «полноценным» и «всесильным» только при полном низведении другого человека до состояния бесправного, трепещущего и разрушаемого объекта. Однако для того, чтобы эта затаенная подростковая перверсия и глубокая внутренняя отчужденность переросли из скрытых фантазий и эпизодических домогательств в систематическую серию пятидесяти двух изуверских убийств, потребовалось длительное количественное накопление противоречий в ходе его взрослой жизни и специфические условия социальной мимикрии, которые будут раскрыты в третьем блоке исследования.


Блок 3Социально-психологическая мимикрия, отчуждение в макросреде и качественный скачок к серийному некросадизму в условиях кризиса позднего СССР#

Двойное бытие мелкобуржуазного обывателя и механизм бюрократически-формальной мимикрии в период 1960–1970-х годов#

Зафиксированная по итогам второго блока затаенная подростковая перверсия и глубокая внутренняя отчужденность Андрея Чикатило не переросли в серийные убийства мгновенно, но развивались через длительную фазу скрытого количественного накопления противоречий в период его взрослой социализации с конца 1950-х по конец 1970-х годов. Эмпирическая верификация биографических и следственных данных по материалам приговора Ростовского областного суда от 14–15 октября 1992 года и документальным исследованиям следственной бригады прокуратуры РСФСР подтверждает следующую фактическую хронологию его социального продвижения: после окончания Ахтырского технического училища связи (1955 г.), кратковременной работы на строительстве в Нижнем Тагиле и прохождения срочной военной службы в войсках связи МВД и Советской Армии (1957–1960 гг., в том числе в Берлине), Чикатило переехал в поселок Родионово-Несветайский Ростовской области, где работал инженером на телефонной станции, вступил в КПСС (1960 г.), женился в 1963 году на Феодосии Семёновне Одначевой (при участии которой у него родились двое детей — дочь Людмила в 1965 году и сын Юрий в 1969 году) и в 1970 году заочно окончил филологический факультет Ростовского государственного университета по специальности «русский язык и литература» [1, 7, 8]. Вся эта внешняя канва биографии систематически используется буржуазными публицистами и антисоветскими идеологами для спекулятивного тезиса о том, что Чикатило якобы являлся «образцовым советским человеком» и «плотью от плоти партийно-педагогической системы».

Между тем диалектико-материалистическая деконструкция этого периода обнажает разительное противоречие между формально-бюрократической видимостью социальной адаптации и реальной мелкобуржуазно-индивидуалистической, глубоко отчужденной сущностью данного субъекта. Принципиальный научный ответ на вопрос о том, как носитель тяжелой садистской патологии мог десятилетиями маскироваться под благонадежного общественника, дал выдающийся советский философ-марксист Эвальд Васильевич Ильенков в своем исследовании проблемы отчуждения и расщепления личности при наличии формализма в общественных институтах. В фундаментальном труде «Об идолах и идеалах» (1968) Ильенков показал, что там, где живое коллективистское участие подменяется казенно-бюрократической отчетностью и внешней ритуальной исполнительностью, возникает благоприятная среда для социальной мимикрии отчужденного индивида, усваивающего внешние штампы поведения без их внутреннего нравственного присвоения:

«Формализм в воспитании и общественной жизни тем и опасен, что он приучает человека к двойной бухгалтерии сознания: для внешнего употребления — набор казенных фраз и показательной активности, а внутри, для себя — узкоэгоистический, подчас самый дикий и первобытный интерес» [11].

Вся взрослая жизнь Чикатило в 1960–1970-е годы представляла собой классический образец такой мещанской мимикрии. Вступив в партию исключительно ради карьерного страхования и преодоления комплекса собственной неполноценности, он оставался в быту и на производстве абсолютно изолированным, безынициативным и эмоционально мертвым обывателем. Даже в семейном браке с Феодосией Одначевой его тяжелая психогенно-органическая импотенция не была преодолена: как зафиксировано в материалах судебно-психиатрической экспертизы и показаниях жены на следствии, нормальная половая жизнь у супругов практически отсутствовала, а зачатие двоих детей произошло без полноценного полового акта при внешней эякуляции [2, 7]. Внутри семьи Чикатило воспроизводил отчужденно-ритуальную модель поведения, прикрывая свою мужскую несостоятельность маской строгого «моралиста», показного трезвенника и поборника дисциплины, тогда как его реальная психическая жизнь все более концентрировалась вокруг садистских фантазий о полном господстве над беззащитным человеческим телом.

Педагогический крах, безнаказанность латентных посягательств и вызревание узловой линии меры (1970–1978 гг.)#

Переход от скрытых садистских фантазий к открытым криминальным действиям начался у Чикатило именно тогда, когда его карьера дала ему институциональную власть над заведомо более слабыми и зависимыми людьми — детьми и подростками. Верификация материалов уголовного дела показывает, что с 1970 года Чикатило начал работать учителем русского языка и литературы, а затем воспитателем в школе-интернате № 32 города Новошахтинска Ростовской области, а с 1974 года — преподавателем и воспитателем в профессионально-техническом училище (ГПТУ № 33) города Шахты [1, 7]. На педагогическом поприще немедленно обнаружилась его полная профессиональная непригодность: слабый, лишенный внутреннего авторитета, суетливый и косноязычный преподаватель не мог поддерживать сознательную дисциплину в классе, подвергался открытым насмешкам со стороны старшеклассников и учащихся ПТУ, что ежедневно реанимировало его детские психотравмы и вызывало приступы бессильной ярости.

В этих условиях, сталкиваясь с крахом своего мнимого педагогического авторитета, Чикатило перешел к систематическим развратным действиям в отношении несовершеннолетних воспитанников обоего пола. В материалах следствия и судебного приговора документально подтверждено, что в 1973 году в Новошахтинской школе-интернате Чикатило зажимал в темных углах, спальнях и во время купания тринадцати-четырнадцатилетних девочек (в частности, учениц Любовь Костину и Татьяну К.), ощупывал их и имитировал половой акт, а позднее в общежитии ГПТУ № 33 города Шахты ночью забирался в постели к спящим подросткам-учащимся (в частности, к Владимиру Шатилову и другим), пытаясь совершить с ними насильственные действия сексуального характера [1, 7, 8]. Здесь мы фиксируем первое критическое звено институциональной деградации низового управленческого аппарата в период позднего СССР: несмотря на прямые жалобы учащихся и их родителей, руководство школы-интерната № 32 в 1973 году и администрация ГПТУ № 33 в 1978 году не передали материалы в органы милиции и прокуратуры. Опасаясь испортить показатели «образцовой воспитательной работы», получить партийные взыскания за ЧП в педагогическом коллективе и подорвать престиж учебных заведений, директора учреждений ограничились тихим предложением Чикатило уволиться «по собственному желанию» (или по формальному сокращению штатов) с выдачей ему положительных характеристик [7, 8].

В советской криминологической науке механизм того, как латентная безнаказанность первичных правонарушений стимулирует эскалацию особо тяжкого насилия, был глубоко вскрыт Игорем Ильичом Карпецом в монографии «Проблема преступности» (1969). И. И. Карпец указывал, что попустительство и сокрытие правонарушений из узковедомственных, карьеристских соображений разрушают превентивный барьер в сознании неустойчивого или психопатического субъекта, превращая случайный эксцесс в устойчивый стереотип антиобщественного поведения:

«Безнаказанность совершенного преступления, особенно когда она обусловлена формализмом, равнодушием или стремлением должностных лиц «не выносить сор из избы», укрепляет в сознании виновного убеждение в собственной неуязвимости и закономерно ведет к совершению новых, более тяжких преступлений» [12].

К осени 1978 года количественное накопление внутренних и внешних противоречий в жизни Чикатило достигло критической точки — того, что в диалектической логике Гегеля и классиков марксизма-ленинизма определяется как узловая линия отношений меры. В классическом труде Фридриха Энгельса «Анти-Дюринг» (1878) сформулирован всеобщий диалектический закон перехода количественных изменений в качественные, действующий во всех сферах природы, общества и человеческой психики:

«Количественное изменение в известной для каждого отдельного случая определенной узловой точке влечет за собой качественное различие» [13].

Для сорокадвухлетнего Чикатило в декабре 1978 года сошлись воедино все линии кризиса: позорное изгнание из ГПТУ № 33 за домогательства к подросткам, окончательное крушение иллюзий о педагогическом статусе, приобретение тайной мазанки в городе Шахты (по переулку Межевому, 26), предназначенной для скрытых встреч и реализации перверсий вдали от семьи, и опыт полной безнаказанности за предшествующие сексуальные посягательства [1, 7]. Накопленная десятилетиями фрустрация, помноженная на органическую половую несостоятельность и наличие изолированного укрытия, подготовила почву для качественного скачка — перехода от тайного ощупывания жертв к умышленному лишению жизни ради достижения садистского аффективного разряжения.

Диалектический скачок 22 декабря 1978 года и феноменология отчужденного некросадизма в условиях разложения социальной ткани позднего СССР#

Качественный скачок от латентного развратника к серийному убийце-садисту произошел 22 декабря 1978 года в городе Шахты. Эмпирическая верификация обстоятельств первого убийства по тексту приговора Ростовского областного суда от 14–15 октября 1992 года и материалам повторной экспертизы устанавливает следующее: заманив обманным путем (под предлогом покупки жевательной резинки) девятилетнюю ученицу второго класса Елену Закотновову в свою тайную мазанку в Межевом переулке, Чикатило попытался совершить с ребенком половой акт [1, 7]. Когда девочка начала кричать, плакать и вырываться, у Чикатило, не способного достичь эрекции при нормальном контакте, на фоне борьбы, придушения жертвы и нанесения ей ударов ножом в область живота наступило мощнейшее сексуальное возбуждение и семяизвержение в момент агонии ребенка, после чего он сбросил тело девочки и ее школьный портфель в реку Грушевку [1, 7]. В этом преступном акте произошла необратимая перестройка его патологической мотивационной сферы: агония, кровь, предсмертные конвульсии и полное уничтожение жертвы из сопутствующего обстоятельства (попытки заставить замолчать свидетеля) превратились в самоцель и единственный адекватный стимул для достижения сексуально-психологической разрядки.

После трехлетнего перерыва (вызванного страхом разоблачения из-за допросов по делу Закотновой и последующим расстрелом по этому эпизоду ранее судимого за изнасилование и убийство Александра Кравченко, чье дело будет детально препарировано в четвертом блоке), Чикатило с 1981 года, устроившись старшим инженером отдела материально-технического снабжения в трест «Ростовсантехмонтаж», а с 1984 года — в Ростовское производственное объединение «Ростоблснабсбыт» (позднее — отдел снабжения Новочеркасского электровозостроительного завода), развернул широкомасштабную серию убийств, охватившую период с сентября 1981 по ноябрь 1990 года [1, 8]. Для понимания того, почему именно в 1980-е годы (и особенно в период 1982–1984 и 1987–1990 годов) деятельность маньяка приобрела такой чудовищный размах, категорически недостаточно ссылаться только на его индивидуальный «некросадизм». Необходимо вскрыть материально-экономические и социальные условия позднего СССР, которые объективно питали механизм охоты Чикатило и обеспечивали уязвимость его жертв.

Во-первых, сама должность разъездного инженера-снабженца («толкача») в условиях нарастающей разбалансированности позднесоветской экономики, дефицита комплектующих и развития теневых бартерных связей между предприятиями предоставляла Чикатило идеальную институциональную инфраструктуру для серийных преступлений. Снабженец обладал легальным правом на непрерывные командировки по всей Ростовской области, РСФСР, Украине, Узбекистану и республикам Прибалтики; его длительное отсутствие на рабочем месте, перемещения в электричках и поездах дальнего следования, пребывание на вокзалах и автостанциях не вызывали ни малейшего подозрения у начальства и милиции, будучи оплаченными за государственный счет [7, 8]. Во-вторых, анализ социального состава пятидесяти двух доказанных жертв Чикатило (среди которых было 21 мальчик в возрасте от 7 до 16 лет, 14 девочек от 9 до 17 лет и 17 взрослых женщин и девушек) обнаруживает строгую социально-классовую закономерность [1]. Подавляющее большинство взрослых женщин и значительная часть подростков, ставших его жертвами на привокзальных площадях Ростова-на-Дону, Шахт, Новочеркасска и в пригородных электропоездах, относились к социально дезадаптированным, маргинализированным слоям, численность которых стремительно росла по мере углубления застоя и особенно в годы буржуазно-реставраторской «перестройки» М. С. Горбачева (1985–1990 гг.): это были беспризорные и безнадзорные дети из разрушенных семей, беглецы из интернатов и спецшкол, бродяжки, страдавшие олигофренией или алкоголизмом женщины без определенного места жительства, искавшие случайного заработка, ночлега, спиртного или дефицитных товаров [2, 8].

В «Экономическо-философских рукописях 1844 года» Карл Маркс с непревзойденной глубиной показал, как в условиях товарного отчуждения и власти вещного богатства человеческие качества извращаются, а материальная нужда делает уязвимого человека игрушкой в руках обладателя вещей или денег [14]. Раскрывая диалектику отчужденной потребности, Маркс писал:

«Каждый человек старается пробудить в другом какую-нибудь новую потребность, чтобы вынудить его принести новую жертву, поставить его в новую зависимость и толкнуть его к новому виду наслаждения, а тем самым и к экономическому разорению» [14].

Чикатило с холодным расчетом эксплуатировал именно товарный дефицит, бытовую неустроенность и социальную заброшенность своих жертв в позднесоветском и перестроечном обществе. Он никогда не нападал на жертв в открытом силовом столкновении в людных местах; он покупал их доверие, предлагая голодным и безнадзорным детям жевательную резинку, конфеты, марки, просмотр «заграничного видеомагнитофона», а маргинализированным женщинам и подросткам — дефицитные продукты, сигареты, водку, мелкие деньги, ночлег на даче или помощь в приобретении билетов [1, 7]. Как только жертва, ведомая материальной нуждой или детской доверчивостью к «солидному мужчине с портфелем и в очках», углублялась вместе с ним на несколько сотен метров в привокзальную лесополосу, отчуждение достигало своего абсолютного, кровавого предела: человек окончательно превращался для садиста в неодушевленный предмет истязания (нанесение от 30 до 60 ножевых ранений с прижизненным и посмертным вырезанием и откусыванием половых органов, языка, молочных желез, глазниц), посредством уничтожения которого ничтожный мещанин утверждал свою иллюзорную «абсолютную власть» над жизнью и смертью [1, 2]. Почему же государственный правоохранительный аппарат на протяжении двенадцати лет (с 1978 по 1990 год) не только не смог своевременно пресечь эту кровавую вакханалию, но и сам породил чудовищные следственные фальсификации, стоившие жизни и свободы невиновным людям, — этот вопрос требует специального институционально-правового и классового препарирования в четвертом блоке нашего исследования.


Блок 4Институционально-правовые противоречия, реставрация буржуазных отношений и деградация аппаратов социального контроля (1978–1990 гг.)#

Ведомственный карьеризм, «валовые показатели» и фальсификация следствия по делу Александра Кравченко (1978–1984 гг.)#

Переход Андрея Чикатило от единичного убийства девятилетней Елены Закотновой 22 декабря 1978 года к многолетней безнаказанной серии пятидесяти двух изуверских расправ невозможно научно объяснить вне материалистического анализа институционального кризиса правоохранительного и партийно-государственного аппарата позднего СССР. Эмпирическая верификация обстоятельств расследования первого убийства в городе Шахты по материалам уголовного дела и постановлениям Верховного Суда РСФСР устанавливает вопиющий историко-правовой факт: уже 24 декабря 1978 года, спустя двое суток после обнаружения тела Елены Закотновой в реке Грушевке, участковый инспектор и оперативные сотрудники Шахтинского ГОВД вышли непосредственно на владельца тайной мазанки в Межевом переулке, 26 — Андрея Чикатило, на которого прямо указали соседи (в частности, свидетельница Мария Гуренкова, видевшая, как девочка возвращалась из переулка, где находился домик бывшего воспитателя ГПТУ № 33) [1, 7, 8]. Несмотря на то что Чикатило только что был изгнан из училища за сексуальные домогательства к подросткам и давал путаные объяснения о цели содержания скрытого жилища, руководство местного уголовного розыска и прокуратуры города Шахты отбросило эту версию ради скорейшего закрытия дела и рапорта о «стопроцентной раскрываемости» особо тяжкого преступления [7, 8].

Вместо кропотливой оперативно-следственной проверки «благополучного» члена КПСС с высшим образованием, милиция и прокуратура города Шахты пошли по пути наименьшего бюрократического сопротивления, арестовав двадцатипятилетнего соседа Закотновых — Александра Ивановича Кравченко (родившегося 23 февраля 1953 года), который ранее, в 1970 году в возрасте семнадцати лет, был осужден в Херсонской области за изнасилование и убийство десятилетней девочки с выкалыванием глаз и только в 1976 году освободился из мест лишения свободы [7, 8]. Как документально подтверждено последующим постановлением Пленума Верховного Суда СССР от 1990 года о посмертной реабилитации Кравченко по эпизоду 1978 года, сотрудники Шахтинского ГОВД и следствия, грубо поправ нормы социалистической законности, изолировали жену Кравченко (обеспечивавшую ему алиби на вечер 22 декабря 1978 года), запугали ее соучастием, а в камеру к самому Кравченко подсадили уголовника-провокатора, который путем систематических побоев и угроз вынудил его подписать «явку с повинной» [7, 8]. Несмотря на то что на судебном процессе в Ростовском областном суде в 1979 году Кравченко категорически отказался от выбитых показаний, а дело трижды возвращалось на дополнительное расследование из-за вопиющих нестыковок, под давлением областного милицейского и прокурорского руководства 23 марта 1982 года ему был вынесен смертный приговор, приведенный в исполнение 5 июля 1983 года [7, 8].

Классово-методологическая деконструкция этого трагического прецедента не оставляет камня на камне от антисоветских либеральных басен о том, что расстрел Кравченко якобы вытекал из самой «природы советского строя». Напротив, перед нами классическое проявление бюрократического перерождения низовых и средних звеньев государственного аппарата в эпоху застоя, когда подлинная охрана интересов трудящихся и принцип объективной истины в уголовном процессе были принесены в жертву карьеристской погоне за формально-отчетным показателем («процентом раскрываемости»). Фундаментальный научный диагноз этому явлению еще на заре Советской власти поставил Владимир Ильич Ленин, который в работе «Очередные задачи Советской власти» (1918) и в письмах о задачах советской юстиции беспощадно вскрывал мелкобуржуазную стихию казенного формализма, ведомственной круговой поруки и отрыва чиновничества от контроля масс [15]. Разоблачая сущность бюрократического извращения советских институтов, В. И. Ленин в своем выступлении на VIII съезде РКП(б) (1919) подчеркивал, что старое чиновничье отношение к делу воспроизводится внутри советских ведомств всякий раз, когда живой контроль снизу заменяется казенной ведомственной отпиской:

«Царизм мы разбили, буржуазию мы сбили, а бюрократизм — этот злейший враг — остался внутри наших учреждений, и с ним надо бороться самыми решительными мерами, вырывая с корнем всякую волокиту, казенщину и ведомственное чванство» [15].

В Ростовской области конца 1970-х — начала 1980-х годов это бюрократическое перерождение правоохранительных органов приняло особенно уродливые формы вследствие глубокого коррупционного сращивания части областной партийно-хозяйственной и милицейской верхушки с теневым торгово-распределительным капиталом (вскрытого в те же годы союзными следственными бригадами по знаменитому «Ростовскому торговому делу» Главторга и ОБХСС) [8]. Аппарат УВД Ростовского облисполкома, пораженный кумовством, парадной показухой и страхом перед Москвой за резкий рост нераскрытых убийств в 1982–1983 годах, первоначально вообще отказывался объединять дела об обнаружении истерзанных тел в лесополосах под Шахтами, Новочеркасском и Ростовом в единое производство, искусственно дробя их по районным отделам милиции, чтобы скрыть сам факт действия в регионе серийного садиста [7, 8]. Когда же в 1983–1984 годах по прямому вмешательству Прокуратуры РСФСР и МВД СССР в Ростов была направлена следственно-оперативная бригада во главе с начальником отдела по расследованию умышленных убийств Прокуратуры РСФСР Иссой Магометовичем Костоевым и развернута масштабная операция «Лесополоса», местные милицейские структуры вновь попытались отчитаться «валом», выбивая признательные показания в десятках убийств Чикатило у психически неполноценных и умственно отсталых подростков (группы Олега Шабурова, Анатолия Гусакова, Александра Гончарова и др.), которые лишь благодаря принципиальности прокурорских работников союзного и республиканского звена были освобождены от ложных обвинений в убийствах [8].

Метафизический формализм в экспертно-криминалистической практике и провал первого задержания Чикатило в сентябре 1984 года#

Качественным узлом, в котором техническое несовершенство и ведомственная разобщенность оперативно-криминалистических служб непосредственно пересеклись с биографией преступника, стал арест Андрея Чикатило 13 сентября 1984 года в Ростове-на-Дону. Эмпирическая верификация обстоятельств этого задержания по документальным материалам руководителя операции «Лесополоса» В. И. Огородникова, следователя И. М. Костоева и текстам судебного дела фиксирует следующую картину: дежуривший на Центральном рынке и автовокзале Ростова оперативный сотрудник капитан милиции Александр Заносовский обратил внимание на подозрительного высокого мужчину в очках и с портфелем, который навязчиво пытался заговорить с молодыми девушками на автобусных остановках, а в зале ожидания автовокзала прижимался сзади к дремавшей на скамье девятнадцатилетней девушке, имитируя половые движения [7, 8]. При доставлении в отделение милиции и досмотре в портфеле старшего инженера «Ростоблснабсбыта» Андрея Чикатило были обнаружены предметы, прямо указывавшие на подготовку к садистскому нападению: острый кухонный нож с длинным клинком, моток прочной бечевки и банка вазелина (использовавшегося преступником при истязании жертв) [1, 7, 8]. Более того, проверка по картотеке немедленно показала, что Чикатило уже фигурировал в оперативных материалах по убийству Елены Закотновой в 1978 году и увольнялся из Новошахтинского интерната и Шахтинского ГПТУ № 33 за развратные действия в отношении несовершеннолетних [8].

Казалось бы, вся совокупность прямых и косвенных улик обязывала следственные органы Ростовской области подвергнуть задержанного комплексной проверке по всем эпизодам серии «Лесополоса». Чтобы удержать Чикатило под стражей на период проведения экспертиз, против него было возбуждено уголовное дело по статье 92 УК РСФСР (хищение государственного имущества путем присвоения и растраты) за кражу с прежнего места работы в тресте «Ростовсантехмонтаж» аккумуляторной батареи и мотка медного провода, по которому 12 декабря 1984 года народный суд приговорил его к одному году исправительных работ (с зачетом трех месяцев предварительного заключения в СИЗО города Новочеркасска и немедленным освобождением из-под стражи) [1, 7]. Причиной этого рокового освобождения, позволившего маньяку с 1985 по 1990 год совершить еще более двадцати убийств, стал результат судебно-биологической экспертизы, проведенной в Ростовском областном бюро судебно-медицинской экспертизы.

Детальная верификация этого криминалистического казуса по научным отчетам судебно-медицинских экспертов (профессора С. С. Гуртовой и др.) и материалам дела показывает следующее: взятый у Чикатило в сентябре 1984 года образец венозной крови принадлежал ко II (А) группе по системе АВ0, тогда как при исследовании спермы, обнаруженной на телах и одежде убитых в лесополосах жертв (в частности, Ларисы Ткаченко, Любови Бирюк, Ирины Дуненковой и др.), эксперты выявили группоспецифический антиген АВ, характерный для IV (АВ) группы крови [2, 8]. В мировой и отечественной судебной медицине середины 1980-х годов это extremely редкое иммунобиологическое расхождение между антигенной характеристикой эритроцитов крови (группа А) и группоспецифическими свойствами выделений — слюны и спермы (феномен так называемого «парадоксального выделительства», обусловленный специфическим бактериальным или ферментативным фоном организма выделителя) — еще не было введено в широкую рутинную практику региональных экспертных лабораторий, а геномная дактилоскопия (анализ ДНК) в 1984 году только зарождалась в мировой науке [2, 8].

Однако с точки зрения диалектико-материалистической методологии познания роковая ошибка ростовских следователей и оперативников в декабре 1984 года заключалась не в самом биологическом феномене «парадоксального выделительства», а в метафизической абсолютизации одного отдельно взятого лабораторного показателя в отрыве от всей совокупности объективных улик и социально-психологического портрета подозреваемого. В классической работе «Еще раз о профсоюзах, о текущем моменте и об ошибках тт. Троцкого и Бухарина» (1921) В. И. Ленин сформулировал фундаментальный закон диалектической логики, нарушение которого неизбежно ведет к слепоте и грубейшим ошибкам в любой практической и следственной деятельности:

«Чтобы действительно знать предмет, надо охватить, изучить все его стороны, все связи и «опосредствования». Мы никогда не достигнем этого полностью, но требование всесторонности предостережет нас от ошибок и от омертвения» [16].

Следователи и оперативники УВД Ростовского облисполкома в 1984 году поступили как чистейшие метафизики и формалисты: получив справку о несовпадении группы крови и спермы, они механически вычеркнули Чикатило из числа подозреваемых по «Лесополосе», даже не проверив его командировочные удостоверения и табели рабочего времени на предмет совпадения с датами и географией тридцати двух уже совершенных к тому моменту убийств (хотя простая сверка бухгалтерских документов «Ростовсантехмонтажа» и «Ростоблснабсбыта» в 1984 году неопровержимо показала бы, что каждое без исключения убийство в Ростове, Шахтах, Таганроге, Армавире и Ташкенте точно совпадало с днями служебных разъездов Чикатило) [7, 8]. Боле того, после выхода из СИЗО в декабре 1984 года и исключения из КПСС за мелкое хищение, Чикатило не только не попал под плотный профилактический надзор милиции, но и в 1985 году при попустительстве кадровых служб сумел устроиться инженером отдела снабжения на Новочеркасский электровозостроительный завод, а также — что является вершиной бюрократического абсурда перестроечных лет — получил удостоверение внештатного инспектора народного контроля и члена добровольной народной дружины (ДНД), с которым в руках даже участвовал в патрулировании вокзалов в рамках операции по собственному розыску [7, 8].

Буржуазно-реставраторская «перестройка» (1985–1990 гг.), распад социального контроля и окончательное разоблачение преступника методами советской криминалистики и психиатрии#

Последний и наиболее интенсивный этап преступной деятельности Чикатило (1987–1990 гг., когда им было совершено 21 убийство в Ростовской области, на Украине, в Свердловске, Шахтах, Новочеркасске и под Краснодаром) протекал в качественно изменившихся макросоциальных условиях — в обстановке развернутой горбачевским руководством ревизионистской политики «перестройки», легализации частнокапиталистического предпринимательства (законы об индивидуальной трудовой деятельности 1986 г. и о кооперации 1988 г.) и стремительного разрушения социалистических общественных институтов. В политико-экономическом смысле этот период характеризовался открытым наступлением теневого капитала, расшатыванием плановой дисциплины, резким падением жизненного уровня рабочего класса и обвальным ростом детской беспризорности, проституции, бродяжничества и имущественного расслоения. Если в начале 1980-х годов Чикатило приходилось выискивать своих жертв среди относительно узкого круга дезадаптированных лиц, то к концу 1980-х годов привокзальные площади и электрички юга страны были наводнены беспризорными подростками и выброшенными на обочину жизни людьми, а на экранах кооперативных видеосалонов (появление которых Чикатило прямо использовал как приманку для заманивания мальчиков — Алексея Воронько, Евгения Муратова, Ярослава Макарова и др., обещая им показать «заграничные боевики и фильмы ужасов» на видеомагнитофоне) открыто культивировались буржуазные штампы насилия, садизма и порнографии [1, 7, 8].

Одновременно с этим реставрация рыночных отношений и идеологическая кампания по дискредитации советских правоохранительных органов в перестроечной печати сопровождались дезорганизацией милицейской службы и оттоком квалифицированных кадров. Тем не менее, вопреки западному кинематографическому мифу («Гражданин Икс»), будто поимка Чикатило стала возможной лишь благодаря «преодолению советской системы» и заимствованию американских методик ФБР, эмпирическая верификация истории финального этапа операции «Лесополоса» (1985–1990 гг.) под руководством И. М. Костоева и заместителя начальника ГУУР МВД РСФСР В. И. Огородникова неопровержимо доказывает обратное [8]. Чикатило был вычислен, задержан и изобличен исключительно благодаря фундаментальной мобилизации классических советских методов планомерного государственного сыска, системного анализа больших массивов оперативных данных и передовой отечественной судебной психиатрии.

В частности, в 1985 году по запросу следственной бригады Прокуратуры РСФСР заведующий кафедрой психиатрии Ростовского медицинского института доктор медицинских наук, профессор Александр Олимпиевич Бухановский составил развернутый научно-клинический проспективный портрет («профиль») разыскиваемого преступника объемом в 85 машинописных страниц [2, 8]. Опираясь на отечественную патопсихологическую и сексопатологическую методологию, А. О. Бухановский с поразительной точностью реконструировал не только возраст (45–50 лет), антропометрические данные и характер половой дисфункции садиста (неспособность к нормальному коитусу и замещение его множественными проникающими ударами ножом с истязанием агонизирующей жертвы — феномен так называемого «пикаризма» и некросадизма), но и его социальную маску: внешне заурядный, подчеркнуто благопристойный семейный человек с высшим или незаконченным высшим гуманитарным образованием, занимающий должность, связанную с постоянными разъездами и снабжением, ранее пытавшийся работать в педагогической сфере и страдающий глубоким комплексом собственной неполноценности [2, 8].

Решающий перелом наступил осенью 1990 года, когда следственно-оперативный штаб во главе с И. М. Костоевым и В. И. Огородниковым, проанализировав географию всех обнаруженных вдоль железнодорожных веток трупов, перекрыл пригородные станции и лесополосы Ростовской области сплошными постами сотрудников милиции в форме, вынудив преступника сместиться в неохраняемые пристанционные зоны, где несли скрытое дежурство оперативники в штатском, фиксировавшие паспорта всех подозрительных лиц [8]. 6 ноября 1990 года на станции Донлесхоз Красносулинского района Ростовской области, сразу после совершения своего последнего, пятьдесят второго убийства двадцатидвухлетней Светланы Коростик, выходивший из лесополосы Чикатило (с окровавленным и свежезамытым у водоразборной колонки пальцем руки, прокушенным жертвой в момент борьбы, и в испачканной грязью одежде) был остановлен и проверен по паспорту сержантом милиции Игорем Рыбаковым [1, 8]. Сопоставление рапорта сержанта Рыбакова с датами предшествующих убийств, командировочными маршрутами Чикатило и материалами его задержания в 1984 году замкнуло цепь неопровержимых улик: 20 ноября 1990 года в Новочеркасске Андрей Чикатило был арестован оперативной группой под руководством И. М. Костоева [1, 8]. После того как 30 ноября 1990 года к допросам арестованного подключился профессор А. О. Бухановский, который на строго научной основе вскрыл перед Чикатило всю внутреннюю механику его патологических комплексов и доказал бессмысленность дальнейшего запирательства, преступник начал давать развернутые признательные показания, лично указав на местности места сокрытия тел жертв (в том числе ранее не известных следствию), что завершилось приговором Ростовского областного суда от 14–15 октября 1992 года и приведением в исполнение смертной казни 14 февраля 1994 года в Новочеркасской тюрьме [1, 7, 8]. Теперь, когда все четыре содержательных звена — от органического субстрата и микросреды раннего детства до макросоциальной мимикрии и институциональных противоречий позднего СССР — полностью верифицированы и препарированы, мы переходим к завершающему блоку обобщающего диалектического синтеза.


Блок 5Обобщающий партийный диалектический синтез и практические выводы#

Объективный диалектико-материалистический вердикт по исследованному предмету#

Подводя фундаментальный содержательный итог пошаговому восхождению от абстрактного к конкретному через все четыре аналитических узла исследования, марксистско-ленинская наука выносит однозначный объективный вердикт по вопросу о причинах превращения Андрея Романовича Чикатило в серийного убийцу-некросадиста. Феномен Чикатило не являлся ни фатальным следствием врожденного анатомического уродства мозга («ломброзианского гена преступности»), ни мистическим прорывом внеисторического «инстинкта смерти», ни, тем более, закономерным порождением социалистического общественного строя, как это пытаются представить буржуазные фальсификаторы истории. В своей действительности становление этой чудовищной криминальной аномалии явилось результатом исключительного, исторически конкретного переплетения внутренних патобиологических условий и внешних социально-деформирующих причин на микро- и макроуровнях. Первичным материальным субстратом (внутренним условием, но отнюдь не причиной преступного поведения) выступала врожденная резидуально-органическая недостаточность центральной нервной системы и сопряженная с ней нейроэндокринная патология (слабовыраженная гидроцефалия, затяжной энурез, астенизация и тяжелая психогенно-органическая эректильная дисфункция), которые при полном сохранении вменяемости и интеллектуально-мнестических функций снижали порог аффективной устойчивости субъекта и создавали физиологическую базу для чувства собственной мужской неполноценности [1, 2].

Однако превращение этого соматического и сексуального недуга в изуверский аффективно-смысловой комплекс садизма было целиком детерминировано внешними социальными воздействиями. На этапе раннего онтогенеза (конец 1930-х — 1940-е годы) органическая слабость ребенка преломилась через экстремальные бедствия гитлеровской оккупации, военной разрухи и, что сыграло решающую роль, через архаичную патриархально-мещанскую деспотию семейной микросреды, где физические истязания со стороны матери за болезненное недержание мочи и запугивание изуверским семейным фольклором о каннибализме спаяли в сознании формирующегося индивида образ женщины, телесную близость и боль в единый узел страха и ненависти [7, 9]. В период взрослой социализации (1950–1970-е годы) это глубокое отчуждение от коллектива приняло форму лицемерной мелкобуржуазной мимикрии: прикрываясь внешней ритуальной исполнительностью, партийным билетом и дипломом филолога, Чикатило десятилетиями накапливал фрустрацию от полного краха в межполовых отношениях и педагогической несостоятельности, пока безнаказанность его первых латентных посягательств на воспитанников интерната в Новошахтинске и ПТУ в Шахтах (обусловленная трусливым бюрократическим формализмом руководителей учебных заведений) не подвела его к узловой линии меры [8, 11, 12]. Качественный диалектический скачок 22 декабря 1978 года (убийство Елены Закотновой) замкнул патологическую условно-рефлекторную и смысловую дугу, в которой предсмертная агония и разрушение тела беззащитной жертвы стали единственным суррогатным средством достижения сексуальной разрядки и иллюзорного торжества отчужденного обывателя над миром [1, 13]. Последующее же двенадцатилетнее продолжение серии из пятидесяти двух убийств (1978–1990 гг.) стало возможным исключительно вследствие прогрессирующего разложения управленческого и правоохранительного аппарата в условиях позднесоветского застоя и горбачевской буржуазно-реставраторской «перестройки»: карьеристской погони ростовской милиции за «процентом раскрываемости» (приведшей к фальсификации дела и расстрелу Александра Кравченко), метафизической абсолютизации ошибочного заключения о «парадоксальном выделительстве» спермы в 1984 году, бесконтрольности разъездных снабженцев в дефицитной экономике и массового выброса на привокзальные площади социально незащищенных, маргинализированных детей и женщин, становившихся легкой добычей хищника [8, 14, 15, 16].

Партийная и методологическая аттестация первоисточника и его создателей#

Поскольку объектом исследования выступил проблемный запрос, концентрирующий вокруг фигуры Чикатило огромный пласт судебно-психиатрической, криминологической и историко-публицистической литературы, партийная и методологическая аттестация должна провести четкую классовую демаркацию между тремя корпусами источников, привлекавшихся и критически препарированных в ходе анализа. Первую группу составляют официальные процессуальные документы советского и раннего постсоветского правосудия (приговор Ростовского областного суда от 14–15 октября 1992 года, кассационное Определение Верховного Суда РФ от 30 июня 1993 года, заключение стационарной судебно-психиатрической экспертизы ВНИИ общей и судебной психиатрии им. В. П. Сербского), а также документально-следственные мемуары непосредственных руководителей операции «Лесополоса» — государственного советника юстиции 2-го класса Иссы Магометовича Костоева и генерал-майора милиции Вячеслава Ивановича Огородникова (в записи В. П. Водько) [1, 8]. Эти источники обладают высшей фактологической и эмпирической ценностью, фиксируя материальные улики, хронологию, судебно-медицинские параметры и следственные ошибки, однако в своих обобщениях авторы следственных мемуаров начала 1990-х годов зачастую остаются на позициях узковедомственного эмпиризма, фиксируя бюрократический саботаж ростовского УВД и распад профилактической системы МВД в годы «перестройки», но не поднимаясь до вскрытия коренных политэкономических причин реставрации капитализма в СССР.

Вторую группу источников образуют фундаментальные труды классической советской марксистской психологии, патопсихологии и материалистической криминологии 1950–1980-х годов (работы С. Л. Рубинштейна, А. Н. Леонтьева, Б. В. Зейгарник, Э. В. Ильенкова, В. Н. Кудрявцева, И. И. Карпеца, ранние монографии Ю. М. Антоняна, а также клинические разработки ростовской психиатрической школы профессора А. О. Бухановского) [4, 5, 6, 9, 10, 11, 12]. Эти исследования опираются на прочный фундамент диалектического материализма, последовательно разоблачают биологизаторский редукционизм и позволяют научно вскрыть механизм преломления внешних социальных противоречий через внутренние патопсихологические условия личности. В то же время третья группа источников — позднеперестроечная и постсоветская коммерческая публицистика (такая как книга М. Кривича и О. Ольгина «Товарищ Чикатило», 1992 г.), западная антикоммунистическая медиапродукция, а также ряд постсоветских криминологических работ 1990-х годов (включая поздние публикации Ю. М. Антоняна и А. А. Ткаченко, испытавшие влияние идеалистического психоанализа, фрейдизма и юнгианства) [2, 7] — несет на себе печать глубокой методологической реакции. Стремясь обслужить социальный заказ победившей буржуазной контрреволюции, авторы публицистических поделок некритично тиражировали непроверенные семейные мифы (вроде легенды о съеденном брате Степане), подменяли строгий социально-классовый анализ смакованием натуралистических подробностей и пытались приписать уродливые плоды мещанского отчуждения и бюрократического разложения позднесоветской номенклатуры самой сущности научного социализма.

Практические выводы для классовой борьбы#

Из проведенного диалектико-материалистического исследования вытекают прямые теоретические, идеологические и организационно-практические выводы для современной классовой борьбы и будущего социалистического строительства. Во-первых, на идеологическом фронте пролетарский авангард обязан беспощадно разоблачать буржуазную эксплуатацию темы серийной преступности и «маньяков», которая в современном капиталистическом обществе и его масскультуре («тру-крайм» индустрии) выполняет двоякую реакционную функцию: с одной стороны, она используется для антисоветской клеветы и отождествления социализма с криминальной патологией, а с другой — внушает трудящимся массам мизантропический страх, фаталистическую веру в «изначальную звериную природу человека» и бессмысленность революционного переустройства общества. Марксистский анализ дела Чикатило вооружает рабочий класс пониманием того, что даже самые экстремальные и клинически отягощенные формы индивидуального садизма паразитируют на социальном отчуждении, товарном дефиците, безнадзорности детей и беззащитности пауперизированных слоев населения — то есть именно на тех социальных язвах, которые при капитализме становятся всеобщей нормой, а в позднем СССР возрождались по мере буржуазного перерождения партийно-государственной верхушки и демонтажа социалистического базиса.

Во-вторых, опыт анализа институциональных провалов, позволивших Чикатило двенадцать лет уходить от возмездия (сокрытие его домогательств в интернате и ПТУ ради «чести мундира», фальсификация дела Кравченко ради отчетного «процента раскрываемости», формально-бюрократическая выдача партийных и профсоюзных характеристик), подтверждает правоту ленинского учения о непримиримой борьбе с бюрократизмом как вопросе жизни и смерти рабоче-крестьянского государства [15]. Социалистический правопорядок и профилактика особо тяжких преступлений не могут опираться на закрытую касту бесконтрольных ведомственных чиновников, озабоченных благоприятной статистикой для вышестоящего начальства. Только реальный рабочий и общественный контроль снизу над деятельностью милиции, прокуратуры, органов здравоохранения и народного образования, полное искоренение «палочной» системы отчетности, теснейшая связь детской дефектологии и психиатрии с педагогическими коллективами, а главное — уничтожение материальных корней социальной беспризорности, мещанской семейной замкнутости и формализма в воспитании способны надежно выявить, купировать и обезвредить любую патопсихологическую аномалию на самых ранних подступах, не допуская ее превращения в орудие гибели людей.

Библиографический список литературы и источников#

  1. Приговор Судебной коллегии по уголовным делам Ростовского областного суда от 14–15 октября 1992 года и Кассационное определение Судебной коллегии по уголовным делам Верховного Суда Российской Федерации от 30 июня 1993 года по делу А. Р. Чикатило // Бюллетень Верховного Суда Российской Федерации. — М.: Юридическая литература, 1994. — № 2. — С. 6–8. (Официальный процессуальный источник высшей судебной инстанции, фиксирующий доказанную базу из 52 умышленных убийств, эпизоды развратных действий, а также научно обоснованный вывод стационарной экспертизы Института им. В. П. Сербского о полной вменяемости осужденного).
  2. Антонян Ю. М., Ткаченко А. А. Сексуальные преступления: Чикатило и другие (Научно-популярное исследование). — М.: Амальтея, 1993. — 320 с. — С. 114–186. (Специализированная криминологическая и судебно-психиатрическая монография, содержащая клинические данные стационарной экспертизы А. Р. Чикатило, сведения о его резидуально-органическом поражении ЦНС, эректильной дисфункции и некросадизме; требует критического отделения богатой эмпирической фактуры от эклектичных психоаналитических трактовок авторов).
  3. Маркс К. Тезисы о Фейербахе // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Издание второе. — М.: Государственное издательство политической литературы, 1955. — Т. 3. — С. 1–4. (Фундаментальный программный текст диалектического и исторического материализма, определяющий сущность человека как совокупность всех общественных отношений и служащий методологической основой критики биокриминологического редукционизма).
  4. Рубинштейн С. Л. Бытие и сознание. О месте психического во всеобщей взаимосвязи явлений материального мира. — М.: Издательство Академии наук СССР, 1957. — 328 с. — С. 226–254. (Классический труд советской марксистской психологии, раскрывающий диалектический закон преломления внешних социальных причин через внутренние биологические и психологические условия субъекта).
  5. Зейгарник Б. В. Патопсихология: Учебник для студентов университетов. Издание 2-е, переработанное и дополненное. — М.: Издательство Московского университета, 1986. — 287 с. — С. 34–68. (Фундаментальное исследование основательницы советской школы патопсихологии, доказывающее, что органический дефект мозга выступает лишь патобиологическим условием, но не прямой причиной формирования антиобщественных мотивов и смысловых установок личности).
  6. Кудрявцев В. Н. Причины правонарушений. — М.: Наука, 1976. — 286 с. — С. 142–178. (Обобщающая монография академика АН СССР по марксистско-ленинской криминологии, проводящая строгую границу между социальным генезисом преступного мотива и психофизиологическими аномалиями правонарушителя).
  7. Кривич М., Ольгин О. Товарищ убийца. Ростовское дело: Андрей Чикатило и его жертвы. — М.: Текст, 1992. — 352 с. — С. 12–98, 145–210. (Документально-публицистическое издание, содержащее обширные выдержки из протоколов допросов Чикатило, показаний свидетелей, родственников и педагогов; нуждается в строгой верификации и классовой деконструкции из-за антисоветской тенденциозности авторов и некритического воспроизведения семейных легенд).
  8. Огородников В. И., Водько В. П. Лесополоса. — М.: Воениздат, 1994. — 238 с. — С. 15–112, 160–230. (Документальное исследование заместителя начальника ГУУР МВД РСФСР, руководившего оперативным штабом по розыску убийцы, содержащее верифицированные архивно-следственные данные о ходе операции «Лесополоса», проверке церковных и актовых книг села Яблочное, деле А. И. Кравченко, задержании Чикатило в 1984 и 1990 годах и участии профессора А. О. Бухановского).
  9. Антонян Ю. М. Социальная среда и формирование личности преступника (неблагоприятные влияния на личность в микросреде). — М.: Академия МВД СССР, 1975. — 159 с. — С. 45–92. (Профильное исследование советского периода, раскрывающее материалистический механизм первичной десоциализации, формирования отчуждения и враждебной установки личности под воздействием семейного деспотизма и бытового насилия).
  10. Леонтьев А. Н. Деятельность. Сознание. Личность. — М.: Политиздат, 1975. — 304 с. — С. 175–230. (Вершинный труд марксистской психологической теории деятельности, объясняющий формирование структуры личности через иерархию деятельностей и механизм сдвига мотива на цель).
  11. Ильенков Э. В. Об идолах и идеалах. — М.: Политиздат, 1968. — 319 с. — С. 195–242. (Философско-педагогическое исследование выдающегося советского философа-марксиста, вскрывающее природу бюрократического формализма, социального отчуждения и расщепления сознания мещанина, мимикрирующего под внешние казенные нормы).
  12. Карпец И. И. Проблема преступности. — М.: Юридическая литература, 1969. — 168 с. — С. 88–124. (Фундаментальный труд советской криминологической школы, анализирующий роль латентной преступности, ведомственного попустительства и безнаказанности первичных правонарушений в эскалации тяжких преступных посягательств).
  13. Энгельс Ф. Анти-Дюринг. Переворот в науке, произведенный господином Евгением Дюрингом // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Издание второе. — М.: Государственное издательство политической литературы, 1961. — Т. 20. — С. 5–338 (Раздел первый: Философия. XII. Диалектика. Количество и качество, С. 123–133). (Классическое изложение всеобщего диалектического закона перехода количественных изменений в качественные на узловой линии отношений меры).
  14. Маркс К. Экономическо-философские рукописи 1844 года // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Издание второе. — М.: Государственное издательство политической литературы, 1974. — Т. 42. — С. 41–174 (Раздел «Потребность, производство и разделение труда», С. 128–149). (Глубочайшее политэкономическое и философское исследование природы товарного отчуждения, эксплуатации человеческой нужды и превращения человека в средство и вещный объект).
  15. Ленин В. И. VIII съезд РКП(б) 18–23 марта 1919 г. Доклад о партийной программе 19 марта // Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Издание пятое. — М.: Издательство политической литературы, 1969. — Т. 38. — С. 151–173. (Программное ленинское выступление, вскрывающее классовые и институциональные корни бюрократического извращения государственного аппарата и определяющее методы беспощадной борьбы с ведомственной волокитой и казенщиной).
  16. Ленин В. И. Еще раз о профсоюзах, о текущем моменте и об ошибках тт. Троцкого и Бухарина // Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Издание пятое. — М.: Издательство политической литературы, 1970. — Т. 42. — С. 264–304 (С. 290). (Классический труд по марксистской диалектической логике, формулирующий требование всесторонности рассмотрения предмета во всех его связях и опосредствованиях в противоположность метафизической односторонности и мертвому формализму).